Vlad Bout (karlsonmarxx) wrote in new_rabochy,
Vlad Bout
karlsonmarxx
new_rabochy

Category:

"О ТОМ, КАК ВЫСШАЯ БЮРОКРАТИЯ РАСПОЗНАЛА В СЕБЕ НЕОБЫКНОВЕННЫЙ УМ"

Неолиберализм пытается умыть руки коронавирусом, оправдывая им экономический кризис
В первой книге великой эпопеи Франсуа Рабле есть XIII глава. Называется она так: «О том, как Грангузье распознал необыкновенный ум Гаргантюа, когда тот изобрел подтирку». В издании БВЛ эта глава занимает три страницы.[1] Из них почти две заполнены перечислением того, какие предметы использует «маленький» засранец в своем эмпирическом исследовании лучшего гигиенического средства: тут и предметы женского туалета и постельное белье и даже попавшая под руку кошка. Ныне чуть ли не сакральная туалетная бумага им отвергается поэтически: «кто подтирает зад бумагой // тот весь обрызган желтой влагой».[2]
В конце концов, Гаргантюа останавливается на живом, пушистом, теплом гусенке.

Каков смысл всех этих скабрезных пикантностей – об этом вы можете прочесть у Михаила Бахтина. Он трактует их как смеховую метафору обновления предметного мира на пороге глубоких социальных перемен ранней буржуазной эпохи (книга Рабле была написана в начале 30 годов XVI века).

«Превращение вещи в подтирку есть прежде всего ее снижение, развенчание, уничтожение. ...В разбираемом же эпизоде романа Рабле обновляющий момент не только жив, но он даже доминирует. Все эти разнообразные предметы, привлеченные в качестве подтирок, развенчиваются, чтобы возродиться. Их стертый образ обновляется в новом свете... Это неожиданное назначение заставляет взглянуть на вещь по-новому, примерить ее, так сказать, к новому месту и назначению. В этом процессе примеривания заново воспринимаются ее форма, ее материал, ее размер».[3]

«Это одна из страниц той великой инвентаризационной описи мира, которую производит Рабле на конец старой и на начало новой эпохи мировой истории»[4]

Одним словом, Бахтин вычитал у Рабле ни больше, ни меньше, как смеховую метафору социальной революции. Не будем ханжески морщиться по этому поводу: настоящая социальная революция не имеет ничего общего с возвышенными представлениями о ней экзальтированных революционных романтиков, описывающих ее высокопарными лозунгами. В своей повседневной действительности она есть социальный клининг или, как выразился Н.Г. Чернышевский, «дренаж» – что семантически находится в одном ассоциативном ряду с метафорой Ф. Рабле.

Действительно: всякому экономическому и политическому перевороту предшествует длительный процесс очищения общественного сознания, когда под воздействием новых социально-экономических реалий обесцениваются, стираются прежние значения вещей и вырабатываются новые, когда то, что представлялось новым, оказывается вторичным, а считавшееся устаревшим сверкает новыми гранями, когда возникают новые символы, смыслы и ценности, а старые – безнадежно маргинализируются. И чем глубже такой очистительный переворот – тем дольше он длится, ибо он происходит не в сфере идей, а в самой повседневной и бытовой практике индивидов и закрепляется их привычками, а не политико-правовыми постановлениями или экономическими новациями государства, даже самого революционного. Так он рыхлит, готовит почву для последних, а когда они делают свое историческое дело, он выражает их истину: в массовом сознании и массовой культуре, в житейской повседневности рядовых граждан, они либо искажаются, либо воплощаются с пугающей потомков последовательностью. Политический и даже экономический перевороты находятся с этой культурно-социальной революцией в отношениях взаимодействия, как ее результат и как ее предпосылка.

Современный человек не склонен к подобному экспериментированию и однозначно выбирает туалетную бумагу. Более того: в экстремальных ситуациях, выпадающих на долю постмодернистского общества, туалетная бумага как средство личной гигиены становится, как мы сейчас наблюдаем, предметом потребительского культа и символом цивилизованности, мгновенно пропадая с магазинных прилавков. По Бахтину это означало бы, что современный человек не нуждается в тотальной ревизии предметного мира, как в Новое время, в глубокой переоценке ценностей. Он («человек потребительской цивилизации») как бы говорит: «мне не нужно ничего сверх того, что уже есть. Я уже все нашел. Только все это надо систематизировать, привести в порядок, покончив с рыночными и левацкими экспериментами. Тонну туалетной бумаги на год (+ 8-часовой рабочий день, зарплату в две-три тысячи евро, ежегодный месячный отпуск, два выходных дня в неделю, "бесплатные" медицину и образование, всякие пособия, скидки и новый айфон) – этого мне, пожалуй, хватит».

Правда, он может про себя еще подумать:

«На первое время. Пока дети не подрастут. А там посмотрим».

Что нашел этот человек? Он нашел свою Землю Обетованную – «социальное государство», welfare state (советского или «западного» типа). Он, правда, нашел его только в воспоминаниях и в своих неотрефлексированных потребностях, но не в окружающей общественной реальности неолиберального капитализма. Однако он далек от того, чтобы за него побороться, тем более, самостоятельно. Он предпочитает «ждать перемен».

В 2020 году дождался. Перемены наступили. Государства почти повсеместно меняют стратегию антикризисных мер: вместо классических неолиберальных «шоковой терапии» и «затягивания поясов» (испробованных в 1991, 1998 и 2008 гг.), они (пока весьма робко, но все же) начинают переходить к (хотя бы частичной) национализации[5], к государственному регулированию[6] и увеличивают объемы перераспределяемого продукта[7]. Катализатором всего этого послужил отнюдь не массовый организованный антикапиталистический протест; он остался локален, как «Желтые жилеты» во Франции или волнения в Екатеринбурге и Шиесе. Катализатором трансформаций в экономике в западных странах оказалась пандемия коронавируса, а в России – «транзит» политической власти, совершаемый под сильным внешнеполитическим и внешнеэкономическим давлением в условиях краха неолиберальных экономических правил и неомеркантилистского поворота мировой экономики.[8]

Правда, пока еще не вполне ясно, насколько эти шаги по пути социально ориентированного государственного регулирования окажутся последовательными, а их последствия – стабильными. Все эти изменения происходят под давлением внешних обстоятельств, в ходе политической борьбы в среде высшей бюрократии и олигархии и выражают интересы долгосрочного управления в кризисной ситуации, а не сиюминутную выгоду того или иного социального слоя. Эта ситуация – когда к власти приходит «гранбюрократия», воплощающая, пусть на время, общественный Разум – может быть описана с помощью понятия «системный бонапартизм». Ограниченность перемен связана как раз с тем, что их социальный субъект – не сами трудящиеся, а наиболее дальновидные слои высшей бюрократии. Стало быть, эти перемены не выйдут за рамки интересов высшей бюрократии и лишь укрепят ее власть. Но суть дела заключается именно в том, что сейчас ее интересы совпадают с интересами общества в большей степени, чем интересы какого-либо другого социального слоя. Так бывает, например, когда во время шторма взбунтовавшаяся команда и капитан мирятся и забывают прежнюю ссору: кто-то должен лезть на мачту, кто-то – стоять на капитанском мостике и отдавать спасительные команды.

Дух рузвельтовщины и нэпмановщины (паллиативного социализма welfare state) взвился над миром.

Ограниченность и направление этих общественных изменений определяется не только интересами высшей бюрократии как их главным субъектом, но и массовым психологическим типом. Даже своей политической пассивностью и конформизмом он воздействует на общественные процессы.

Степень общественной свободы его мало волнует. И это стало ясно еще до событий 2020 года, до введения карантинных мер по всему миру.

Только один пример его равнодушия к несвободе. Жителей российских мегаполисов представители государственных органов обыскивают в день по нескольку раз. Я имею в виду досмотр личных вещей при входе в метро, на вокзалы и т.п. Как антитеррористическая акция эта мера вполне обоснована и я нисколько не хочу поставить ее под сомнение хотя бы потому, что я не специалист в этом вопросе. Я о другом, о том, как она отражается сейчас в общественном сознании: никак.

Позднесоветский гражданин (в позднесоветское время подобная система досмотра, пусть технически примитивная, вполне могла бы появиться в связи с кризисом и ростом напряженности в стране) не стал бы, конечно, устраивать против нее массовые акции протеста. Но не трудно представить раздражение советского гражданского общества 80-х гг. по этому поводу, по крайней мере, раздражение бытовое в виде ворчания на кухнях и травления анекдотов. Обыватель той эпохи этим делом занимался и по менее чувствительным поводам. А вот современный гражданин, воспитанный при буржуазной демократии, к ежедневным досмотрам его вещей представителями государственной власти – пусть вполне обоснованным – легко привык (я имею в виду именно массового обывателя, а не узкий круг «прогрессивной интеллигенции», которая вообще редко чем бывает довольна).

Нет оснований сомневаться, что он так же может привыкнуть к ряду ограничительных государственных мер, введенных во время борьбы с пандемией коронавируса, которые не будут отменены в силу их политической полезности для правящего класса в ситуации не утихающего кризиса.

К этому нужно еще добавить, что во время пандемии оказалась дискредитированной либеральная этика, исповедующая приоритет индивидуальной свободы над общественной необходимостью. Лучше всего справились с эпидемией страны, чье общество в наибольшей степени сохранило навыки коллективной самоорганизации, жертвенного самоограничения в пользу общественного целого: это Китай и Южная Корея. Подчеркиваю: конечно, эти страны практиковали неолиберальную экономическую стратегию, скажем, выводя производства в страны с более дешевой рабочей силой (например, Китай экспортировал свои предприятия в Болгарию).

Но я в данном случае говорю не о стратегии бизнеса или государства, а о слабой степени проникновения либеральных ценностей в толщу общественного сознания. Одна из причин катастрофической ситуации с распространением инфекции в США и странах ЕС – не только коллапс неолиберальной системы здравоохранения, но и культурно-психологические факторы: молодежь, воспитанная в (нео)либеральной, постмодернистской, культуре, проявляет преступное легкомыслие и отсутствие к самодисциплине, предпочитая личный комфорт общественным интересам,[9] тем самым объективно способствуя быстрому распространению эпидемии. В этих условиях (нео)либеральная идеология становится просто общественно опасной и противоречащей интересам социального управления.      

Т.о. перед нами возникают очертания нового, возможного, посткризисного общественного состояния. Не надо меня упрекать в его недостаточной обоснованности. Здесь я выступаю в жанре беглых заметок, а не научной статьи; пусть это будет всего лишь гипотеза – но ее вероятность я обосновываю состоянием общественного сознания, а не своим желанием и даже не волей правящих кругов.   

1. Неолиберализм как социально-экономическая модель, основанная на системе глобального свободного рынка, на экспорте капиталов и производств, предполагающая уничтожение или сокращение национальной промышленности и снижение стоимости совокупной рабочей силы – то есть, свертывание «социального государства», получает сильнейший, если не смертельный, удар. В новых исторических условиях он не удовлетворяет потребностям ни господствующих классов, ни рядовых граждан, ибо не решает социальных проблем, а только обостряет их.   

2. На смену единому глобальному рынку идет неомеркантилизм: система национальных экономик, в условиях экономических (и не только) войн практикующих протекционизм, развитие национальной промышленности, госрегулирование и мобилизационные практики. Это предполагает социальную коррекцию капитализма, увеличение роли социально ориентированного перераспределения (паллиативного социализма) и госрегулирования.

Социальное реформирование проводится высшими эшелонами бюрократии, руководимыми, прежде всего, интересами управления и сохранения/увеличения совокупной ренты. Эти меры могут формально сохранять институты либеральной демократии, но они могут и сопровождаться репрессиями, ибо предполагают ущемление интересов компрадорского и финансового капитала и части гражданского общества, подконтрольного последним. Однако надо ожидать общественное одобрение этих репрессий: как было выше показано, общественно-психологический тип, господствующий в этом обществе, причудливо сочетает в себе и готовность к самоограничению и склонность к гедонизму.

Неолиберализм пытается умыть руки коронавирусом, оправдывая им экономический кризис, но сам становится лишь гигиеническим средством для неомеркантилизма. Более пафосной метафоры эта социальная революция сверху, начатая высшей бюрократией, не предполагает. И до тех пор, пока трудящиеся не окажутся способными на самостоятельное (в том числе и независимое от номенклатуры «левых» партий, обанкротившихся в прошлую эпоху) политическое действие, общественный прогресс иного пафоса не обретет.       

Андрей Коряковцев

кандидат философских наук, доцент кафедры социологии и политологии Уральского государственного педагогического университета


[1] Рабле Ф. Гаргантюа и Пантагрюэль. М.: «Художественная литература», 1973. С. 60-63.

[2] Там же, с. 62.

[3] Бахтин М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. М.: Художественная литература, 1990. С. 413.

[4] Там же, с. 417.

[8] Коряковцев А.А., Колташов В.Г. Новейший поворот в мировой экономике // Эксперт. Урал. 3-9 июня. 2019. №  23 (799). С. 32.

[9] https://www.gazeta.ru/lifestyle/style/2020/03/a_13020289.shtml (Режим доступа: 27.03.2020)

(с) А.Коряковцев

Tags: Репост статьи, власть, государство, капитализм, марксизм, общество, социология, экономика
Subscribe

Recent Posts from This Community

  • К дискуссии о природе стоимости

    В сообществе new_rabochiy разгорелась интересная на мой взгляд дискуссия между уважаемыми morozov5 и opiat_5x5. Товарищ…

  • Марксизм - это наука

    Разъясняю для упертых глупышей (мягко сказано). Полуфашиствующих (именно так - и сейчас объясню, почему). Марксизм - это наука. (Поэтому он вам и…

  • Большой-маленький Путин

    Вот когда Моргенштерн давал интервью Гордону все несли противоположные мысли по поводу него. А когда Пугачёв — все единодушно сказали, что он всё…

Buy for 10 tokens
Вот когда Моргенштерн давал интервью Гордону все несли противоположные мысли по поводу него. А когда Пугачёв — все единодушно сказали, что он всё врёт. Я не понимаю, что со мной. Я поверила в каждое слово, сказанное этим человеком. С другой стороны – я и в то, что инопланетяне украли у Кати…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments