m_pavluchenko (m_pavluchenko) wrote in new_rabochy,
m_pavluchenko
m_pavluchenko
new_rabochy

Category:

О теориях революции

В былые времена, когда я ещё занимался политикой и работал в КПРФ, то всерьёз ожидал, что в нашей стране возможен скорый социальный взрыв. Помнится, в конце 2011 - начале 2012 годов казалось, что революция наконец началась. Проживая тогда в Кирове, я задумывался - не поехать ли в Москву и не поучаствовать ли в известных событиях непосредственно. В Москву я в конце концов уехал, но от протестного движения дистанцировался, и вообще от политики отошёл. Революции в ближайшие годы более не жду, но порассуждать о ней с точки зрения современной социологии считаю полезным.

Прежде всего кратко обозначу различные подходы к объяснению причин данного явления. На эту проблему традиционно было два взгляда.

Консервативный, видевший в революции лишь бессмысленный и беспощадный бунт «быдла» подстрекаемого иностранными агентами и кровожадными революционерами, желающими добраться до чужой собственности, втоптать в грязь традиции и разрушить устои. По понятным причинам к такому взгляду склонялись представители свергнутых в ходе революционных событий элит, их потомки, друзья и те, кто в ретроспективе отождествлял себя с ними. Особенно забавно, когда что-то подобное транслируют в современной России национал-патриоты, на поверку оказывающиеся потомками той самой "черни", которой осуждаемая революция дала шанс выйти из низов.

Второй подход условно можно назвать прогрессистским. В рамках его парадоксальным образом находили общий язык либералы и коммунисты. Для обеих идеологий революция является уничтожением старого и отжившего, решительным шагом общества по пути прогресса, и разрывом с «проклятым прошлым» - царством тирании, угнетения и невежества. Только вот тиранию и угнетение левые и либералы, ясное дело, понимали по-разному. Левые обращали внимание на угнетение "эксплуатируемых классов", а для либералов угнетение - это ограничение свободы личности. Для одних революция - это насильственная ломка устаревшей политической надстройки и замена её более прогрессивной, дабы открыть путь новой общественно-экономической формации, а для других - это борьба за политическую демократизацию. Причём как «царство справедливости и равенства», так и «торжество свободы и демократии», после революции никогда не наступает. Но такая неувязка нисколько не смущает теоретиков революции по «истмату» или Шарпу.

Причины революции марксисты традиционно ищут в «классовой борьбе» обострённой конфликтом «между новыми производительными силами и старыми производственными отношениями». Впрочем, марксистская трактовка сложнее, чем многие предпочитают думать. Суть революции не только в борьбе эксплуатируемых классов. Их бунт важен, но отнюдь не достаточен для революции, особенно в той её части, когда требуется не просто ломать устаревшую политическую надстройку, но строить новую. Здесь почти всегда на сцену приходит новый класс со стороны. Античный рабовладельческий строй не был свергнут рабами, но впав в кризис, стал жертвой варварского нашествия. Феодализм не был свергнут крепостными крестьянами, но был побеждён новым классом - буржуазией. То есть в действительности по итогам революции и смены формаций торжествует не угнетённый класс, а какая-то совершенно новая общность, вызревшая в старом обществе сравнительно незадолго до революции.

Но как только речь заходила о пролетариате, марксисты почему-то отказывались от мысли, что в новых революциях всё пойдёт по прежнему сценарию, и начинали утверждать, будто теперь именно эксплуатируемый рабочий класс возьмёт власть и перестроит общество. Кстати, реалии того, что называлось Октябрьской социалистической революцией, скорей подтверждали справедливость старой логики. Власть после революции досталась не рабочим, точно также как и при смене прежних формаций, она не доставалась крестьянам или рабам. Власть взяла в руки вначале возглавлявшая «революционную партию» радикальная интеллигенция, а затем этатистская бюрократия в которую влились воспользовавшиеся открытым революцией социальным лифтом выходцы из разных слоёв общества, в том числе «рабочего класса» (которому отдавалось предпочтение по идеологическим соображениям) и общинного крестьянства.

Хотя классовое происхождение и влияло на ментальность этих людей (а значит и на те управленческие решения которые они принимали), но становясь чиновниками они меняли свою социальную принадлежность и становились поборниками прежде всего государственных интересов, даже если эти интересы требовали крайне жёстких решений в отношении тех социальных групп выходцами из которых были новые правители. Впрочем, рассуждения о марксистской теории, если разбирать эту тему обстоятельно и добросовестно, заняли бы слишком много времени и увели бы далеко.

Что до немарксистского подхода к социальным революциям, то здесь мы можем найти целый букет теорий и объяснений. Эпицентром макросоциологических исследований этой темы в 20 веке стали США, по все видимости научный мир самой успешной капиталистической державы особо интересовали причины восстания против системы, приносившей процветание их стране.

Одной из самых значимых концепций стала теория Самюэля Хантингтона работавшего в рамках школы модернизации. Суть своего подхода он излагал следующим образом - «двумя предпосылками революции являются, во-первых, неспособность политических институтов послужить каналами для вхождения новых общественных сил в политику и новых элит в сферу управления и, во-вторых, стремление общественных сил, отстраненных от участия в политике, участвовать в ней; это стремление обычно проистекает от присущего группе чувства, что она нуждается в каких-то символических или материальных приобретениях, добиться которых она может только за счет выдвижения своих требований в политической сфере».[1] Под такой борющейся за власть группой Хантингтон понимал «городской образованный средний класс» и прежде всего интеллигенцию (интеллектуалов). Шанс на успех у них появляется только в случае успешного формирования широкой коалиции с другими социальными слоями, например «люмпен-пролетариатом», промышленными рабочими или крестьянством. Формирование такой коалиции тем вероятней, чем глубже аномия поражающая общество в период модернизации.

Революционный городской средний класс и его потенциальные союзники из числа рабочих, как массовые социальные группы также порождены модернизацией, она же подрывает традиционные институты удерживающее низы общества, в частности крестьянство, в состоянии покорности. Поэтому модернизирующееся общество крайне неустойчиво и политическая или экономическая случайность (война или кризис) может спровоцировать в нём катаклизм революции.

В западной исторической макросоциологии эта концепция ещё в 1970-е была подвергнута жёсткой критике и потеряла былую популярность. Джек Голдстоун по этому поводу замечает - «исследования показали, что модернизация не представляла собой какого-то комплекса преобразований, которые осуществлялись повсюду одинаковым образом. В одних странах модернизация подрывала режимы и приводила к революциям, а в других она укрепляла позиции правителей и создавала более сильные авторитарные режимы (такие как сегодняшняя Саудовская Аравия или как Германия в правление Бисмарка). В третьих, например в Канаде, модернизация вызывала плавный переход к демократии. <...> Понятно таким образом, что не существует однозначной связи между модернизацией и революцией».[2]

Не смотря на выше означенные проблемы данная теория оказалась востребована в современной России. В частности именно в модернизации усматривают причины российской революции историк Борис Миронов и экономист Дмитрий Травин.


Ещё один подход к объяснению революции пытается объяснить её «в категориях психологических мотиваций» толкающих людей на присоединение к оппозиции и участие в политическом насилии.[3] Наиболее яркой работой этого направления стала книга Теда Гарра «Почему люди бунтуют».[4] Гарр видел источник революции в «относительной депривации», то есть ощущении «лишений» возникших в силу не соответствия ожиданий людей окружающей реальности. Другими словами, в ситуации, «когда возникает разрыв между ценными вещами и возможностями, на которые они надеются, и вещами и возможностями, которые они в действительности получают».[5]

Особенность данного подхода в том, что он хорошо объясняет, почему революции могут следовать за периодами быстрого экономического роста. Ведь рост отнюдь не равномерен и чем более бурно он протекает, тем более заметные диспропорции порождает. Не случайно именно общества на раннем этапе индустриализации, когда семимильными шагами растёт производительность труда, не говоря уж об общем объёме производства, дают картины наиболее вопиющего неравенства, достаточно вспомнить Англию времён промышленной революции. Это происходит потому, что экономический подъём первоначально обогащает сравнительно небольшую часть населения, причём появление новых отраслей всякий раз оборачивается вытеснением и гибелью устаревших производств или «созидательным разрушением» в терминологии Шумпетера. Таким образом, даже в стране с быстро растущей экономикой всегда найдутся проигравшие и пострадавшие, и даже те группы, чей уровень жизни объективно повышается, нередко оказываются не удовлетворены, потому что вместе с ростом их благосостояния растут и потребности, и растут куда быстрее возможностей. На этом фоне «праздник жизни» имущих классов воспринимается особенно болезненно.

Теорию Гарра также не обошла критика, суть которой сводится к тому, что люди чувствуют лишения и страдают от неравенства во все времена, но это не обязательно приводит к революциям, а значит депривация возможно является необходимым, но никак не может быть достаточным их условием. Голдстоун по этому поводу замечает - «на всём протяжении истории крайнее неравенство и нищета оправдывались религией и традицией как нечто естественное и неизбежное. С ним смирялись и даже признавали их в качестве нормального порядка вещей».[6] Тем не менее, подобные объяснения революции находят своих сторонников современной российской науке. В частности именно в депривации видит один из важнейших факторов революции такой известный специалист по политической истории России конца XIX начала XX веков, как Кирилл Соловьёв.

Другой макросоциологический подход к революции был сформулирован Чарльзом Тилли, который сосредоточил своё внимание в первую очередь на определении самого процесса революции. «Революция для Тилли выступает особым случаем коллективного действия, в рамках которого (все) соперники сражаются за верховную политическую власть над населением и в которой претендентам удаётся, по крайней мере в некоторой степени, вытеснить обладателей власти из политической системы».[7] Подобное происходит в ситуации «множественного суверенитета» (многовластия), «когда более чем один властный блок осуществляет эффективный контроль над значительной частью государственного аппарата, территорией государства и более чем один властный блок рассматривается частью населения страны как законный и суверенный».[8] Такая ситуация «наступает, когда ранее кроткие члены общества столкнувшись с одновременными и полностью несовместимыми требованиями со стороны власти и со стороны альтернативной организации, претендующей на контроль над правительством станут подчиняться альтернативной организации».[9]

Раскол власти не сопровождающийся сменой состава правящей элиты Тилли называет политическим переворотом. Смену состава элиты без раскола и многовластия он определяет как «тихую революцию», а «великой» революцией для него является полная смена элит через ситуацию «многовластия».

Взгляды Тилли перекликаются с подходом? который применяет возможно лучший современный исследователь революции 1917 года Борис Колоницкий. Последний рассматривает революцию как «особое состояние власти». В его понимании «государство во время революции теряет свою монополию на использование насилия» и «монополию на издание законов».[10] Основным ресурсом, который в конечном итоге определяет, какая из структур оспаривающих вышеозначенные монополии сможет одержать верх и добиться контроля над государством и обществом является авторитет. Именно авторитет толкает людей признавать (в ситуации «многовластия», когда такой выбор имеется) легитимность одного центра силы и не признавать прочие.

Венцом теорий революции появившихся в период холодной войны стала книга Теды Скочпол «Государства и социальные революции». Частично используя марксистскую терминологию и классовый подход она выдвигает тезис о самостоятельности государства от правящего класса, справедливо замечая: «Государственные организации с необходимостью соперничают, до определённой степени, с господствующим классом (классами) в присвоении ресурсов экономики и общества. И цели, на которые эти ресурсы после присвоения направляются, вполне могут отличаться от интересов существующего господствующего класса».[11] Далее Скочпол утверждает, что революции становятся возможны "только благодаря административно-военному краху государства".[12]

Ответственность за такой крах она возлагает в первую очередь на рост военных расходов, другими словами на геополитическое перенапряжение. Причём важной предпосылкой выхода ситуации из под контроля властей являются неудачи на внешнеполитической арене, подрывающие авторитет режима внутри страны. В таких обстоятельствах обостряется конфликт государства и правящего класса в борьбе за ресурсы, а порождённый этим конфликтом паралич правящих структур даёт шанс на успех восстаниям городских и сельских низов, которые и приводят к распаду прежней политической системы.

Наиболее влиятельным на сегодняшний день теоретиком социальных революций является ученик Скочпол - Джек Голдстоун. В его работах уже отсутствует марксистская терминология и идея автономии государства от правящего класса заменена идеей наличия автономных от государства элит. При этом под элитой Голдстоун понимает, вслед за Г. Моска, «правящий класс в самом широком смысле этого слова».[13]

В качестве факторов ведущих к революции Голдстоун называет: «финансовый кризис государства», нарастающую конкуренцию и фракционность элит и «наличие большого числа недовольных простолюдинов, которые могли быть мобилизованы».[14] Причиной революции он считает в первую очередь «структурно-демографический кризис», который описывает фактически как «мальтузианскую ловушку», при этом воздерживаясь от солидаризации с мальтузианцами в полной мере и подчёркивая, «что рост населения вызывает социальный кризис косвенно, воздействуя на социальные учреждения, которые обеспечивают социополитическую стабильность».[15] Стоит отметить что перенаселение, как важную причину бюджетного кризиса предшествующего революции, упоминала и Скочпол, но считала её второстепенной по сравнению с военными расходами. Таким образом, Голдстоун в основном повторил её мысли, развив их и по-другому расставив акценты.

В то же время в некоторых аспектах он продвинулся значительно дальше предшественницы. Например, предложив ряд критериев на основании которых можно определить уровень мобилизации низов - «(1) степень бедности, которая оценивается динамикой реальной заработной платы; (2) доля молодежи в возрастной структуре: большой процент молодежи повышает мобилизационный потенциал толпы, и (3) рост городов, в которых сосредотачивается бедная молодежь и недовольный простой народ».[16] Подобные измеримые показатели он попытался найти и для определения глубины раскола элит, сформулировав на примере Английской революции следующие факторы: во-первых, количество студентов в университетах (предполагая, что накануне революции отпрыски элиты, потеряв возможность получить привычный доход за счёт собственности, будут во все возрастающем объёме стремится к высшему образованию); во-вторых, количество судебных тяжб между представителями элиты (этот показатель является индикатором обострения борьбы за собственность, а значит и ресурсного кризиса с которым сталкивается элита); в-третьих, количество дуэлей (также отражающих накал внутриэлитного конфликта в обществах прошлого). Кроме того, Голдстоун подчеркнул, что для успеха восстаний низов «должно присутствовать какое-то руководство со стороны элиты, которое мобилизует народные группы и создает связи между ними».[17]

Наконец, он приписал особую роль идеологиям, полагая что именно они предопределяют каким путём общество и государство будет выходить из революционного кризиса. В частности он «полагает, что европейские государства, поскольку они унаследовали религиозную эсхатологию линейного прогресса, были способны к сознательному обновлению и таким образом пришли к современной демократии и капитализму. В азиатских же обществах преобладали культурные образы вечных циклов. В результате после распада побеждали консервативные движения, которые <...> учреждали общества конформистского характера, что обрубало будущие возможности структурного изменения».[18]


Нетрудно заметить, что в таком виде данная теория скорей описывает революции в аграрных обществах, но не совсем подходит в случае если дело происходит в урбанизированной стране. Поэтому Голдстоун в последней работе постарался сформулировать свои постулаты в более общем и универсальном виде. Теперь он называет «пять условий, приводящих к коллапсу режима: экономический или фискальный кризис; раскол и отчуждение элит от режима; коалиция групп населения которую волнуют разнообразные проблемы; появление убедительного нарратива сопротивления; благоприятная для революционных преобразований международная обстановка».[19]

К этим условиям могут привести «структурные причины», такие как «демографическое давление», последнее Голдстун сейчас интерпретирует не с точки зрения аграрного перенаселения, а как «появление всё более многочисленных когорт молодёжи, которым трудно найти подходящую работу, которые легко поддаются влиянию новых идеологий и мобилизуются в целях социального протеста». Другими структурными причинами являются: «неравномерное или зависимое экономическое развитие», приводящее к усугублению неравенства; «новые способы вытеснения или дискриминации применяемые в отношении отдельных групп»; «эволюция персоналистических режимов», где «чем дольше правитель остаётся у власти, тем более коррумпированной она становится и тем большую выгоду извлекают из этого члены его семьи и близкие друзья».[20]

В отечественной науке раннюю версию теории революции Голдстоуна, сфокусированную на значении структурно-демографического фактора, использует С.А. Нефёдов.

[1] Хантингтон С. Политический порядок в меняющихся обществах. http://yanko.lib.ru/books/politologiya/huntington-polit_poryadok-ru-a.htm#_Toc182821809 (дата обращения 04.03.2018)

[2] Голдстоун, Джек А. Революция. Очень краткое введение. С. 29

[3] Скочпол, Теда, Государства и социальные революции: сравнительный анализ Франции, России и Китая. С. 34

[4] Гарр Т.Р. Почему люди бунтуют. http://socioline.ru/files/5/309/why_men_rebel.pdf (дата обращения 04.03.2018)

[5] Там же.

[6] Голдстоун, Джек А. Революция. Очень краткое введение. С. 28

[7] Скочпол, Теда, Государства и социальные революции: сравнительный анализ Франции, России и Китая. С. 38

[8] Вестн. Моск. Университета. сер. 18. СОЦИОЛОГИЯ И ПОЛИТОЛОГИЯ. 2012. № 4 Д.Ю. Карасев, Теория революции Чарльза Тилли http://www.socio.msu.ru/vestnik/archive/text/2012/4/12.pdf(дата обращения 04.03.2018)

[9] Скочпол, Теда, Государства и социальные революции: сравнительный анализ Франции, России и Китая. С. 39

[10] Колоницкий Б.И. 1917: Семнадцать очерков по истории Российской революции. С. 74.

[11] Скочпол, Теда, Государства и социальные революции: сравнительный анализ Франции, России и Китая. С. 73

[12] Там же. С. 505

[13] Волков, С.В. Элитные группы традиционных обществ. С. 256

[14] П.В.Турчин, С.А. Нефедов ВЕКОВЫЕ ЦИКЛЫ С. 115 http://book.uraic.ru/elib/authors/nefedov/Science/Sycles.pdf (дата обращения 04.03.2018)

[15] Там же. С. 8

[16] Там же. С. 106

[17] Там же. С. 11

[18] Коллинз Рэндалл, Макроистория: Очерки социологии большой длительности. С. 68

[19] Голдстоун, Джек, А. Революция. Очень краткое введение. С. 186.

[20] Там же. С. 45

Tags: революция
Subscribe

Buy for 10 tokens
Эти два чувака занимаются теориями управления массами, Джонс прославился экспериментом по фашизации старшеклассников своей школы в 1967-м. Гениальный опыт с неоднозначными выводами. По-мне фашизм заходит скорее молодым неокрепшим умам или питекантропам в наколка с выросшими лобковыми волосами.…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 57 comments