Мит Сколов (mskolov) wrote in new_rabochy,
Мит Сколов
mskolov
new_rabochy

Categories:

Анна Гейфман: современный террор зародился в России



Растущее неравенство формирует у миллионов людей, у целых народов ощущение несправедливости и обделённости. И, как результат – радикализация, стремление изменить положение вещей любым путём, вплоть до насильственного. (Владимир Путин, октябрь 2017 года)

Террористический акт является актом насильственной коммуникации. (с) бывший сотрудник

Известного специалиста по терроризму Анну Гейфман дурой назвать уж точно никак нельзя, но в то же время её подход к предмету, явно пробуржуазный и узконационалистический, вызывает отторжение. Попалось на глаза её интервью Jewish.Ru 2015 года, беседовал Михаил Гольд. Далее фрагменты интервью (курсивом) с моими комментариями.

Прежде замечу сперва, что терроризм, несомненно, весьма негативное явление само по себе. Когда человек целенаправленно несёт гибель другому и даже другим, ещё и идя при этом на собственную и иногда заведомую смерть - это крайне тревожный признак того, что что-то не так. И если речь не о единичном случае, когда можно пусть и с натяжкой, но переложить это "что-то не так" на плечи конкретного исполнителя теракта (почему я сопровождаю сказанное всеми этими оговорками - потому что, как и в случае суицида, всегда возникает вопрос: а куда смотрели другие, окружающие, почему и как допустили?) - на самом деле любой теракт это почти всегда симптом общественного более чем серьёзного нездоровья, - повторяющиеся же их случаи делают указанное лишь явнее.

А. Гейфман: До начала XX века [в России] имел место «классический» террор... Можно говорить о целой традиции, когда острие террора направлялось на элиту режима: так народовольцы убили Александра II, покушались на Александра III и т.д.
В начале XX века ситуация в корне меняется, поскольку террор стал массовым явлением, направленным, в основном, на мирное население — и эта, современная, модель террора возникает именно в России. Например, анархисты бросают самодельную бомбу в железнодорожный вагон первого класса, где расслабляются проклятые буржуи, потом — в вагон второго класса, где едет тоже не пролетариат, а затем, войдя во вкус, — и третьего — потому что его пассажиры в принципе могут позволить себе купить билет на поезд. 14 ноября 1905 года боевая группа анархистов-коммунистов бросила две бомбы, начиненные кусочками свинца и гвоздями, в кафе отеля «Бристоль», где находилось более двухсот посетителей. Цель акции, как следовало из листовки, была проста: «посмотреть, как подлые буржуи корчатся в смертельной агонии». Конечно, покушения на высших чинов не прекращались, но их все-таки охраняли, поэтому жертвами все чаще становились просто люди в форме. С одной стороны, форма олицетворяла проклятое самодержавие, с другой — кто в России ее не носил? Даже гимназисты и дворники были в форме. Из 671 служащих Министерства внутренних дел, убитых или раненых с октября 1905 по апрель 1906 года, только 13 занимали высокие посты. Остальные 658 были городовыми, кучерами и т.п. Профессии почтальона и уличного регулировщика стали опасными.
Типичная сцена: мальчик лет 16-ти бросает с балкона самодельную бомбу (банку из-под сардин, начиненную порохом и гвоздями) в проходящий мимо взвод солдат. То, что солдатами были, по сути, простые крестьяне, его абсолютно не интересует. Собственно, к концу первого десятилетия XX века в эпицентре теракта легко мог оказаться и человек без формы — три четверти жертв были гражданскими, гибли и получали ранения в среднем 18 человек в день. Именно такой вид террора распространился примерно в 1904-1905 годах в России, и со сходным явлением — взрыв автобуса или наезд на пешеходов на остановке — мы сталкиваемся и сегодня.


В качестве ответа приведу слова замдиректора Института психологии РАН А. Юревича: "Недовольство властью порождает агрессию. Причём, поскольку рядовым гражданам власть "не достать", раздражение ею они нередко переключают друг на друга и на различные социальные группы". Я бы ещё уточнил: недовольство (а в случае обсуждаемых действий - крайнее недовольство, неприятие) не просто властью, а д е й с т в и т е л ь н о с т ь ю, ответственность за каковую возлагается в первую очередь на власть (полагаю, очевидно почему), а вообще распространяется на всех. А ещё возьму смелость порекомендовать интересующимся к прочтению провидческий рассказ «Русские, какими я их знаю», авторства посетившего в 1899 году Россию и написавшего его под впечатлением от этой поездки английского писателя - не удивляйтесь - Джерома К. Джерома.

Хотя далее Гейфман, кажется, верно подмечает, что "глубинные причины [терроризма как явления] — психологические", однако при этом следует понимать, что речь идёт об общественном явлении, а значит общественной психологии, которая формируется таковой, какая есть, конечно же, как реакция на действительность. Гейфман же пытается внаглую, полностью в либеральном дискурсе, "натянуть сову на глобус", переводя стрелки на отдельную личность террориста. В интерпретации Гейфман, в Российской империи тех лет увеличивавшиеся числом выходцы из деревни, носители коллективный психологии, вынуждены были с ней мучительно расставаться и якобы будучи незрелы, становились жертвами откуда ни возьмись появившихся неких матёрых террористов. Вопрос появления последних она оставляет за скобками...

— Так или иначе, но и левый, и правый террор в последние пару десятилетий уступил место террору исламистскому. Во всяком случае, если не по числу атак, то по количеству жертв. Что это: война цивилизаций, следствие краха мультикультурализма, неспособности ислама к модернизации или...

— И то, и другое, и третье, но глубинные причины — психологические, и они же привели к эпидемии террора в Российской империи. Если в XIX веке большинство террористов принадлежали к высшим слоям общества (отец Софьи Перовской был, между прочим, военным губернатором Санкт-Петербурга), то в начале прошлого столетия в террор приходит пролетариат, первое поколение рабочих. Чтобы были понятны масштабы: население Петербурга за одно десятилетие выросло вдвое — в основном за счет недавних крестьян, юношей 16-18 лет, оставивших родителей в поисках работы в городе.
Привыкнув жить в сельской общине, не осознавая свое индивидуальное «Я», они с огромным трудом адаптировались к новой жизни. Теперь этот Ваня, Петя или Федя должен решать все сам: что такое хорошо и что такое плохо, кто друг и кто враг, что морально и что аморально, с кем дружить, на ком жениться. Были попытки устроить приюты для таких ребят, организовать землячества — все это провалилось. Даже вера не спасала, потому что для деревенского паренька его храм — это деревенская же церковь, где он знает каждого и где каждый знает три поколения его предков. А дальше все очень просто: человек впадал в депрессию, пребывая в конфликте с самим собой, не зная, зачем и почему он живет. И тут самое время появиться агитатору: «Ну что, Вася, плохо тебе? Так иди к нам. Вступай в нашу организацию, у тебя появятся товарищи, новые смыслы, великая идея». Они умели создать симуляцию, иллюзию коллективной жизни… И, самое главное, всю эту скопившуюся нелюбовь к себе агитаторы умело перенаправляли: не ты неудачник, а система порочна и ее надо разрушить.
То же самое происходит сегодня с мусульманами — они выходят из своих общин-хамул, попадая в пригороды Парижа, восточные кварталы Лондона или район Моленбек в Брюсселе. Оставив свои традиции, к другой культуре они так и не пришли. В психологии это явление называется «историческая дислокация» — резкий слом культурной модели, базисных смыслов и системы отношений. Есть культуры, которые к этому лучше адаптированы: в Англии крестьяне после огораживаний (насильственного изъятия общинных земель) уходили в города, но это происходило на протяжении столетий. В целом же человеку очень трудно перейти из коллективной культуры в индивидуальную. Ему очень плохо, и агитаторы умеют объяснить, почему ему плохо: посмотри, мол, как тебя эксплуатируют, как унижают.


Гейфман, по-видимому, не отдаёт себе отчёт, что само по себе возникновение такой ситуации, которую она приводит в качестве иллюстрирующей модели, как ничто иное подтверждает вкладываемое ею в уста зловредных террористов утверждение о порочности складывающейся общественной системы. "В целом же человеку очень трудно перейти из коллективной культуры в индивидуальную", - говорит она, а я от себя добавлю, что это, к тому же, ещё и противоестественно самой человеческой природе: недаром уже древнегреческий философ Аристотель отмечал, что человек - животное социальное.

— И все же, чем привлекают мусульманскую молодежь идеи джихада? Раньше было принято думать, что смертники — это, в основном, бедные и неграмотные маргиналы, которым нечего терять, но ведь это не так: среди «живых бомб» много образованных людей. Я уж не говорю о тысячах добровольцах-мусульманах, которые отправляются сегодня из благополучной Европы воевать на стороне головорезов ИГИЛ... Не преувеличиваем ли мы социальные мотивы, наивно полагая, что, ликвидировав бедность и неравенство, уничтожим питательную среду терроризма?

— Скажу больше: в среднем террористы более образованны и лучше материально обеспечены, чем основная масса их соплеменников. Это верно в том числе и для сектора Газа. Интересный момент: особенно много среди них людей с инженерным и медицинским образованием. Как бы то ни было, очевидно, что не бытие определяет сознание, а образование и внешнее благополучие далеко не всегда имеют следствием внутренний комфорт. Тех же Царнаевых Америка прекрасно приняла, Джохар учился в престижном Дартмутском колледже — одном из старейших университетов США, входящем в Лигу плюща. На первый взгляд, все было прекрасно, но он не вжился в новую культуру. То ли он нашел исламистов, то ли они его нашли и… готов террорист. Возьмем сына банкира из Нигерии, учившегося в Лондоне и пытавшегося лет шесть назад взорвать самолет Northwest Airlines. Видели бы вы его профиль в Facebook: в какой дикой депрессии он пребывал, абсолютно одинокий и потерянный… Марксистский подход в данном случае абсолютно не работает.


Последнее предложение больше похоже на заклинание. А неумелая попытка интервьюера подыграть Анне Аркадьевне вызывает возмущение. Я о вопросе Гольда: "Не преувеличиваем ли мы социальные мотивы, наивно полагая, что, ликвидировав бедность и неравенство, уничтожим питательную среду терроризма?" Действительно, это-то в мире, в котором, хотя производимой пищи может хватать на всех, более чем каждый десятый страдает от голода, а почти что каждый второй - беден. По официальным данным. А официальные прогнозы не оставляют надежд на улучшение этой ситуации, а совсем наоборот, обещают лишь её ухудшение в будущем.

Далее Гейфман рассказывает, что не стоит, скажем так, исламизировать вопрос терроризма, совершенно необоснованно пытается свести его к некому эфемерному "культу смерти", зачем-то противопоставляет этому всему иудейскую религию, а также высказывается об адресном терроре против детей.

— Есть ли в самом исламе противоядие против дальнейшей радикализации? Я имею в виду не бесполезные межконфессиональные форумы, на которых религиозные деятели под хорошую закуску торжественно произносят много правильных слов, до которых многомиллионой пастве нет никакого дела.

— Не следует преувеличивать роль ислама. Я в своих исследованиях использую показания смертников, которые по каким-то причинам не взорвались. Многие из них утверждают, что их вербовщики не очень-то религиозны. Странно, правда? Казалось бы, все это делается во имя ислама и всемирного джихада, но при этом многие смертники крайне неграмотны в религиозном отношении.
В 2001 году Бен Ладен издает фетву о том, что не только американские военные, но и любой гражданин США — легитимная цель для джихада. На каком основании он это делает? Он что, имам? Это все равно, что я издала бы галахическое постановление. Бен Ладен прекрасно осознает, что это абсурд, более того — грех, но его это не останавливает. Когда мусульманин-джихадист, идущий на смерть ради торжества ислама, пьет алкоголь — это дикость, но, тем не менее, это происходит. Значит, религия не при чем — она лишь инструмент. Что же движет этими людьми? Когда они говорят, что любят смерть, это трудно понять и принять, но так оно и есть на самом деле. Они действительно любят смерть так, как евреи любят жизнь. Впрочем, это не ново: история человечества знала множество культов смерти — от жертвоприношений у майя до моды на суицид в России Серебряного века и ритуальных убийств детей в современной Уганде. Просто в нашем политизированном обществе и культ смерти политизирован, а его жрецы используют ислам, чтобы рекрутировать новых адептов. Это даже не война цивилизаций, а война язычества, которое приносит себя и своих детей в жертву Молоху, с теми, кто выбирает жизнь — в первую очередь с евреями, потому что призыв «выбери жизнь» — это заповедь Торы, и мы принесли ее в этот мир. Надежду внушает лишь то, что не было в истории ни одного культа смерти, который не был бы разрушен или не самоуничтожился.

— Вы постоянно отслеживаете тенденции в развитии мирового террора. Есть нечто, что удивило вас после 11 сентября?

— Об этом мало кто говорит, но одной из главных мишеней в последние годы становятся дети. И именно потому, что после 11 сентября террористам нужно было совершить нечто такое, что превзошло бы шок от падения башен-близнецов, а это очень непросто. К тому же, дети — это последняя ценность, оставшаяся в нашем постмодернистском мире, где все подвергается сомнению, где на каждое «но» есть свое «однако». Никто ведь в здравом уме не скажет: «Плохо, конечно, когда целенаправленно убивают детей, но…» И террористы бьют именно по этой ценности — тенденция абсолютно очевидна еще с Беслана. И следующее десятилетие прошло под знаком террора против детей. Устраиваются теракты против еврейских детей, причем не только в Израиле, но и в других странах, вспомните, например, о произошедшем в Тулузе в 2012-м. Но особенно поразительно, что сегодня теракты в основном направлены против мусульманских детей — в Афганистане, Нигерии, Сирии, Ираке. Бесланская бойня десять лет спустя, в декабре 2014-го, была воспроизведена в Пакистане, когда талибы убили 132 ребенка в школе в Пешаваре.
Есть еще одна примета последних лет, имеющая, впрочем, исторические аналоги: террористы стали приходить к власти. Впервые они сделали это в 1917-м в России — именно тогда люди, для которых террор был способом политической борьбы в подполье, став у руля государственной машины, начали проецировать этот опыт на всю страну. Та же модель была воспроизведена с воцарением ХАМАСа в Газе — на своем террористическом опыте исламисты построили государственную инфраструктуру, невероятно напоминающую ранний большевизм с его красным террором. И совсем недавно этот успех повторило ИГИЛ, контролирующее сегодня территорию, превышающую по размеру Бельгию. Они ударными темпами строят государство — со своими школами и лагерями, со своей полицией, в том числе полицией нравов, — государство, основанное на их террористическом опыте. Как всегда, первыми жертвами становятся свои — так было и в России, и в Газе, так происходит и сегодня в ИГИЛ — это, прежде всего, гуманитарная катастрофа для людей, допустивших террористов к власти.

— Известны ли примеры успешного противостояния терору на системном уровне?

— Столыпину это удалось. Он становится министром внутренних дел в 1906 году — на пике террора, во многом потому, что другие потенциальные кандидаты боялись занять этот пост — не только их каденция, но и сама жизнь могла в любую минуту оборваться терактом. На самого Столыпина было совершено 11 покушений, во время взрыва на Аптекарском острове 27 человек погибло на месте, 33 были тяжело ранены, в том числе его дочь и сын. После этого он вводит военно-полевые суды, которые к юриспруденции имели весьма отдаленное отношение. Если вы объявили нам войну, заявил, обращаясь к террористам, глава кабинета министров, мы будем судить вас как военных преступников. Расчет был верным: армия имела зуб на террористов-бомбистов всех мастей, поскольку вынуждена была выполнять несвойственные ей функции по охране правопорядка. Так, например, у зданий банков дежурили полицейские (которых террористы отстреливали, как куропаток), а их охраняли военные. Не говорю уж о том, что с любого балкона в проходящих солдат или офицеров могли кинуть бомбу. Поэтому, когда к военным приводили типа с револьвером, в котором не хватало двух пуль, доказать, что он стрелял по птичкам, было сложно. Действовала презумпция виновности, его судили в течение 48 часов без участия адвоката и права на апелляцию, и в течение 24 часов приговор приводился в исполнение. Таким образом было казнено 900 человек, после чего террор резко пошел на спад. При этом умный Столыпин понимал, что террор — это лишь симптом болезни общества, и параллельно начал вводить свои реформы. Другое дело, что его мечте («дайте нам 20 лет покоя внутреннего и внешнего, и вы не узнаете Россию») не суждено было сбыться — в 1911-м его убили, а через три года началась Первая мировая…


Госпожа Гейфман, точно ли марксистский подход здесь не уместен? Не хотите ли Вы тогда поделиться с нами своим объяснением, в чём лежат причины возникновения войн? Которые как раз и являются ничем иным, как масштабными и продолжительными актами коллективного человеческого террора? А к упоминанию Столыпина - прикреплю здесь скрин из вышедшей в этом году книги сына другого председателя Совета министров, только не Российской империи, а СССР - Георгия Маленкова, о нём же.



И насчёт детей. "Вы украли моё детство", - заявила недавно миру с трибуны ООН ставшая в свои юные годы знаменем борьбы против глобального потепления Грета Тунберг: - "Люди страдают. Люди умирают. Целые экосистемы рушатся. Мы находимся в начале массового вымирания, и всё, о чём вы можете говорить, это деньги и сказки о вечном экономическом росте. Как вы смеете!"
Слышали ли эти слова Гольд и Гейфман? Задумывались ли над тем, что несёт будущим поколениям та самая цивилизационная западная махина, со всей решительностью выступившая против организовавшегося против неё (почему?!) современного террора?

— Опыт Столыпина, к сожалению, не релевантен в борьбе с исламистским террором, ведь собственная жизнь для террориста ценности не представляет. В Коране сказано: «Не считай мертвыми тех, кто был убит на пути Аллаха. Нет, они живы и получают удел у своего Господа». Военно-полевой суд поток смертников не остановит, наберут других…

— Наберут, но посмотрите, кого вербует в террористы тот же ХАМАС. Например, девушку, которую видели с незнакомым парнем на улице (очень часто это просто провокация — вербовщик специально начинает за ней ухаживать). С точки зрения традиционной культуры, она после этого уже мертва. Замуж не выйдет, детей не родит, хорошо, если братья не прикончат. Единственное, что она может сделать, — это искупить позор. Кроме того, после успешного теракта в ее честь назовут улицу или летний детский лагерь. Все это возможно лишь в квазигосударстве, где ХАМАС контролирует СМИ, называет школы именами камикадзе, в государстве, где процветает культура смерти.
Главари ИГИЛ еще более успешны в своей пропаганде, они, в отличие от ХАМАСа, не представляют себя жертвами евреев и Запада. Нет, говорит ИГИЛ, мы плохие, мы самые плохие, прирожденные убийцы: головы отрубаем, живьем сжигаем, в рабство продаем. Посмотрите и ужаснитесь. Они прекрасно понимают, что существуют до тех пор, пока подпитываются добровольцами из Европы, а в Европе очень модно быть плохим: если ты злодей, но злодей профессиональный, — это cool. В постхристианском Западном мире, где ценности девальвированы и нет четкого разделения добра и зла, единственное, что ценится по-настоящему, — это профессионализм. Поэтому игиловцы демонстрируют, как они мастерски убивают, какие они успешные и бесстрашные.


C другой стороны, здесь уже Гейфман, своим прямым указанием на деградацию, в особенности моральную, Западного мира, вызывает желание с ней согласиться. Но что предлагает взамен она сама? Возврат к тёмным, но пронизанным религиозностью векам Средневековья? Нет уж, спасибо.

— Помните строку из стихотворения Станислава Куняева: «Добро должно быть с кулаками»? Если современная Европа и, шире, западная цивилизация начнет бороться с исламистами столыпинскими методами, не потеряет ли она саму себя, отказавшись от своих базовых принципов и перестав быть той либеральной толерантной Европой, которой привыкла себя ощущать?

— Она уже во многом потерялась, когда вступила в эпоху постхристианства, где комфорт заменил морально-этические и библейские (а по сути еврейские) ценности, на которых стояла когда-то вся европейская цивилизация. Комфорт имеет отношение не к добру или злу, а к выгоде. Очень комфортно и выгодно считать себя либеральными, толерантными и не принимать никаких решений, потому что это очень страшно и очень некомфортно. Европейцы отчасти утратили ту традицию, которую мы, евреи, им передали. Мы многим сегодня мешаем, и не стоит удивляться, что Израиль у многих вызывает неприязнь. Мы ведь говорим то же самое, что на протяжении тысячелетий учили в Торе: что существуют добро и зло, жизнь и смерть — и нужно делать выбор. Это раздражает. Европа теряет себя, подпиливая сук, на котором сидит. Ни одна культура не способна просуществовать достаточно долго, если позволяет себя расшатывать и в итоге отказывается от этической базы, на которой изначально зиждилась.


В то время, когда нам опять кажется, что мы выигрываем войну с террором, пора бы осознать, что, как и во всех других войнах, люди борются в них против самих себя. Но где же место в предложенной картине мира для заповеданной Христом любви?
Tags: Репост, Россия, история, политология, психология
Subscribe
promo new_rabochy october 17, 15:36 86
Buy for 10 tokens
Кавалер (или дама?) орденов За геополитические многоходовочки, За водружение креста над святой Софией (которая храм, а не наша) и За спасение братушек армянушек товарищ София Пикус представила нам нынче свой стратегический взгляд на неуемных и враждебных турок вкупе с хитрым планом их курощения…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 29 comments